Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

что на потестарно-политическом уровне, на этапе перехода от «вождеств» к пусть «раннему», но государству, и этническое самосознание, и культура этноса в целом выражается, прежде всего, через потестарно-политическую организацию. В итоге ликвидация органов власти «нижнего уровня» путем их отделения (переселения) от своих этникосов была первым шагом на пути ликвидации бикультурализма: наследия «двухуровневого государства» (космополитической, социально ориентированной дружинной культуры «верхов» и многочисленных племенных культур «низов»). Однако нивелировка их произошла не столько за счет синтеза, сколько с помощью наложения на обе субкультуры (в том числе потестарно-политические) религиозно-политической культуры извне — и гораздо более высокого уровня, а именно восточнохристианской.

Для первого этапа переселенческой политики нам представляется здесь ощутимым влияние византийско-болгарской практики искусственного «перемешивания» разноэтничного населения путем переселения на противоположный конец государства главных носителей этнополитического сознания — аристократии того или иного народа. В Византии, а вслед за ней и в Болгарии правящая верхушка покоренных народов не уничтожалась, а переселялась на противоположную границу государства с целью разрыва связей со своими бывшими подданными, но в то же время и укрепления рубежей.

Напомним, еще в 763 г. свыше 200 000 славян из Македонии были переселены в Малую Азию (Дашков, 1996. С. 135), взамен сюда направляли переселенцев из разных фем. После покорения Болгарии «наиболее видные из них, прежде всего представители свергнутой династии, были переселены в Малую Азию, в армянские фемы, где получили поместья, военные и гражданские посты» (Там же. С. 135). Туда же были переброшены наиболее боеспособные части уцелевшего болгарского войска. На их место переселялись не только крестьяне из других фем и пленные кочевники, но и военная знать, получавшая в новой провинции империи земли на правах «условного военного держания» (пронии), впервые введенного при Комнинах именно на вновь завоеванных землях. Характерно отсутствие сведений о насильственном крещении и преследованиях за языческие обряды (в отличие от Карла Великого в Саксонии, Олава Святого в Норвегии или меченосцев, тевтонских рыцарей и некоторых польских князей в Прибалтике и Пруссии). Жестоким наказаниям подвергались лишь греки-предатели (христиане-ренегаты) или еретики-павликиане, заключившие союз с мусульманами (Там же. С. 158). «Простых» же павликиан Иоанн Цимисхий просто переселил во Фракию, «во-первых, чтобы удалить их из хорошо укрепленных городов и крепостей, которыми они распоряжались как неограниченные правители, а во-вторых, чтобы использовать их как надежную стражу против скифских набегов, которым подвергалась Фракия» (Там же. С. 158). Использовали византийский опыт (правда, не столь удачно) и болгары. Потомки 10 000 пленных жителей Андрианополя, переселенных в 813 г. на левый берег Дуная с целью его охраны, организовали в 838 г. вооруженное восстание против болгар и были доставлены в Византию на кораблях военного флота (Анна Комнина, 1996. С. 395).

Свое полное завершение данный этап переселенческих мероприятий на Руси, связанный с нуждами и обороны, и интеграции, получил, скорее всего, к 1008 г. (Моргунов, 1998. С. 31). В этом году католический миссионер Бруно Кверфуртский, проезжая через Русь к печенегам, видел уже готовые оборонительные линии (Бруно из Кверфурта, 1936. С. 76).

Поселенческие мероприятия оборонительного назначения продолжались и позднее, однако характер их изменился. К ним добавились и акции по переселению контингентов населения, имевшие целью «внутреннюю колонизацию» земель, а также «выселение» князей, преследовавшее политические цели. Эти меры имели свое продолжение и после распада Древнерусского государства (формальная дата — 1132 г.) и проводились отдельными княжествами. Рассмотрим их по отдельным типам.

Миграции «оборонного» значения

К ним относятся поселение пленных, взятых уже во внешних войнах, на противоположных от театра военных действий границах государства и создание системы территорий, где селились «федераты» из состава тюркских кочевых племен. «В лето 1031 г. Ярославъ и Мстилавъ собраста воя многа и идоста на Ляхы и заяста грады Червенъския опять и повоевоста Лядскую землю и многи Ляхы приведоста и разделистая (между Ярославом и Мстиславом? — Е. Ш.) и посади Ярослав своя на Реи и суть и до сего дни» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 56). Конечно, поселение пленных так далеко от Польши затрудняло их бегство, но дело было не только и не столько в этом. Возвращать их Польше в преддверии новых возможных войн с ней, даже и за выкуп, — невыгодно, кормить «просто так» — нерационально. Поселение же их на ранее незаселенном участке степной границы с печенегами-язычниками делало, с одной стороны, невозможным побег пленных ляхов в этом направлении и позволяло передвинуть основную укрепленную линию Правобережья со Стугны на Рось — с другой. Недаром под 1032 г. следует запись: «Ярославъ поча ставити городы по Руси» (Там же. Л. 35).

Внешне отличий от подобных же мероприятий Владимира нет. Однако это только кажется, ибо Владимир селил в «грады» на юге Руси военную аристократию («мужей») тех племен, которые были уже включены в состав государства. Ярослав, судя по последующим событиям конца 30-х — начала 40-х гг. XI в. (Там же. Л. 35), не имел намерения включать Польшу или ее часть (вполне реальна такая возможность была для Мазовии в 1042–1047 гг.[236]) в состав Руси. Наоборот, «в сии же времена въдасть Ярославъ сестру свою за Казимира и въдасть Казимиръ за вено люди оемь сот еже бе полонил Болеславъ победивъ Ярослава»[237] (Там же. Л. 58). Сопоставление реалий русско-польских отношений того времени (возможность поживиться за счет распавшейся в конце 30-х гг. XI в. Польши) и последней фразы вскрывают один очень важный факт, связанный с первопричинами переселенческой политики. С точки зрения государственных интересов Руси были нужны не территориальные приобретения, а люди[238].

Последних не хватало для укрепления степной границы, за которой после разгрома в 1036 г. печенегов (Там же. Л. 56 об.), а в 1060 г. — торков (Там же. Л. 60 об.) появился новый и самый сильный враг — половцы, первый поход которых на Русь зафиксирован под 2 февраля 6569 г.[239] (Там же. Л. 61). Для борьбы с последним Русь, исходя из византийской (точнее, еще римской) практики «divide et impera», использовала их смертельных, по кочевнической традиции, врагов — торков, но, возможно, и уцелевших печенегов. Этот аспект развития русской государственности достаточно подробно проанализирован и в исторической, и в археологической литературе[240], что позволяет нам сразу остановиться на выводах.

«Своих поганых», или «черных клобуков» (все тюркские «федераты», независимо от происхождения, в итоге получили такое собирательное название), селили компактными группами на трех участках Киевской, Переяславской и Черниговской земель. Эти участки по разным причинам (в основном — солонцеватые почвы) были непригодны для земледелия и перекрывали наиболее удобные для «диких» земляков «черных клобуков» пути от внешнего обвода оборонительных линий к Киеву, Переяславлю, Чернигову и густо заселенным земледельцами местностям вокруг них (четвертым регионом